Хроники жардинаж: "Страшное нападение кактуса"

День Сивой Кобылы

Primo. В 11 утра, отчётливо в моей голове, просматривая описание требований для четырёх документов. Практически идентичные, лишь слегка по-разному сформулированные и расположенные в разном порядке. Вкупе с пятью такими же предыдущими - бред, сивой кобылы.

Secondo. В обед, читая заголовки фидов: 'Иванов: заявления главы Пентагона - "бред сивой кобылы"'. Сильно, сильно. Умеют там, наверху, поддеть друг-друга. Заинтересовалась, как это переведут Пентагону. Оказалось - raving nonsense, приблизительно, но точного аналога нет.

Terzo. В 8 часов вечера, в наушниках,  Ден Симонс, 'Падение Гипериона', глава девятая:

- Не совсем так, – возразила Гладстон. – Отец Хойт хотел умереть.
Я вскочил, чуть не опрокинув стул, на котором сидел, и решительно направился к пульсирующей карте.
- Бред сивой кобылы, – отрезал я. – Даже если он этого и хотел, другие были обязаны его спасти… И вы тоже. А вы позволили ему умереть!
- Да.

Синий

Небо в августе, бездонно-сине-лиловое, с яркими звёздами, заполняет до края и тонешь, не в силах оторвать взгляд и вырваться. В голове смутно всплывает воспоминание об услышанной давным-давно истине - если долго смотреть на небо, то можно сойти с ума. И уже осознанно хочется утонуть в этой синеве, хочется сойти с ума.
Если бы было возможно смотреть на ту, настоящую, звёздную ночь Ван Гога в своей спальне, на белой стене.

Платье, строгое, но по женскому силуэту, с открытым декольте, чуть ниже (или выше) колен. Лёгкая блузка, почти чёрная, с металлическими пластинами, которые только подчёркивают это дуновение предгрозового ветра. И туфли, на высоком тонком каблуке, замшевые, как символ всего самого элегантного во вселенной.

Синий бархат. Чтобы заснуть, представляешь, как перед тобой раскатывается полотно и вглядываешься, пытаясь рассмотреть мягкость и, проваливаясь в сон, ощущаешь прикосновение тёплой ткани к щеке.

Стол, крашеный сине. Не у меня, но, как у меня.
Старая бабушкина кружка, которой сто лет, когда-то белая внутри, с золотой каймой, а теперь жёлтыми разводами - чай. И с витиеватым синим рисунком снаружи, то ли птица, то ли вьюнок. Бабушка.

Цвет небесный, синий цвет
Полюбил я с малых лет.
В детстве он мне означал
Синеву иных начал.
И теперь, когда достиг
Я вершины дней своих,
В жертву остальным цветам
Голубого не отдам.
Он прекрасен без прикрас.
Это цвет любимых глаз.
Это взгляд бездонный твой,
Напоенный синевой.
Это цвет моей мечты.
Это краска высоты.
В этот голубой раствор
Погружен земной простор.
Это легкий переход
В неизвестность от забот
И от плачущих родных
На похоронах моих.
Это синий негустой
Иней над моей плитой.
Это сизый зимний дым
Мглы над именем моим.
(1841 Н. Бараташвили. Перевод Б. Пастернак)